Глава 15 - Подземный левиафан (The Digging Leviathan)

Глава 15
— Что я хочу знать, так это почему мы начали так далеко от Пэтчен, черт побери. Экономия движений — вот мой стиль, а сейчас мы бредем черт знает где и зачем. Мы могли бы снова без хлопот припарковаться у Расти.
Лазарел сдвинул на макушку шахтерский шлем, который все время съезжал ему на глаза. На дне трубы под ногами хлюпала подозрительная жижа, но, к счастью, проход был достаточно широк, и самые глубокие места удавалось обходить стороной.

— Если не ошибаюсь, — отозвался Уильям, целеустремленно вышагивавший во главе процессии, — этот тоннель ведет точно к подножию холмов, ровный как луч. Здесь должно быть с сотню выходов на поверхность. Неподалеку от Брэнд я заметил несколько коридоров, которых не нашел на карте. Там есть кое что — тоненькие пунктиры, наподобие линий уровня на топографических картах, уводящие в разных направлениях. Очень странные, на мой взгляд, и я решил заодно проверить их.
— У нас нет времени глазеть по сторонам, — яростно зашипел Лазарел. — Сейчас нужно действовать, а не заниматься осмотром достопримечательностей.
Он хотел сказать что то еще, но фонарь на его шлеме погас, и он остался в темноте. Впереди, каждый в своем световом пятне, от него уходили Уильям и Эдвард.
— Подождите! — раздраженно крикнул им в спины Лазарел, стаскивая с головы проклятый шлем. Перевернув головной убор, он принялся трясти и дергать пару проводков, идущих к лампочке от батареи. Фонарик мигнул и сразу же снова погас. На секунду, однако, он высветил в перпендикулярном, заворачивающем в темноту коридоре на полу невероятно огромную переливчатую розово зеленую змею, которая зизагами ускользала восвояси, в недра Земли. Все замерли. Существо исчезло во мраке, словно на него с потолка упала завеса. Как только хвост змеи исчез, фонарик Лазарела вспыхнул и дальше светил ровно.
— Боже мой, — простонал Уильям, шумно переводя дух. — Вот бы проследить за ней. Могу на что угодно поспорить, что это один из обитателей подземных морей капитана Пен Сне.
— В другой раз, — ответил Эдвард, который никогда не питал особой симпатии к змеям. Не дожидаясь своих спутников, он зашагал вперед; остальные потянулись следом.
— Сейчас мы прямо перед домом Сквайрса, — сообщил по прошествии некоторого времени Уильям, указывая рукой на темный круг под потолком, оттуда пробивались два цилиндрика солнечного света. — Я много времени провел здесь — все писал записки. К вечеру уровень вод поднялся, и я делал из бумаги кораблики и отправлял их в плавание на север. Когда нибудь, когда мы покончим со всем этим, я сложу огромный корабль из вощеной бумаги и отправлюсь на нем на закат. Я почему то думаю — почти уверен, — что когда я наконец отправлюсь на темное дно, то окажусь… — Уильям замолчал, вероятно, не зная, как выразить свои чувства словами.
— Где? — спросил его Эдвард.
— В воде, — ответил Лазарел, которого не коснулась магия бумажных корабликов. — В состоянии погруженности под воду. Так мой отец обычно говорил. «Где вы родились?» — спрашивали его. «В роддоме. В состоянии обнаженности», — отвечал он. Ха ха! Я хорошо это запомнил. До сих пор без смеха вспоминать не могу.
Уильям сверкнул своим фонарем в сторону Лазарела, раздраженный потоком вдохновенных воспоминаний детства своего друга, которыми тот так быстро оттеснил его кораблик из вощеной бумаги на второй план.
— Где то среди лесов и полей, — сказал Уильям Эдварду. — Вот только под водой все это будет голубого или аквамаринового цвета. Такие мысли приходят порой в голову, когда берешься перечитывать «Морских детей» и представляешь себе морских коньков и осьминогов, наигрывающих на виолончелях и флейтах, из которых поднимаются вверх пузыри, покачивающие мой кораблик из стороны в сторону, и лопаются, натыкаясь на риф из розового коралла.
Эдвард кивнул.
— Я понимаю тебя.
— Послушайте, — вклинился в разговор Лазарел, опять сражающийся с фонариком и все еще охваченный воспоминаниями об отцовском остроумии. — У него была еще одна коронная шутка. Он каждый день ее повторял за завтраком. «Не хотите ли отведать дудца с?» — спрашивал он просто так, знаете, ни к кому конкретно не обращаясь. А потом, будто бы другим голосом, сам себе отвечал. «Дудца с? Нет, я еще не пил кофейку с!» — и хохотал так, что стены тряслись.
Лазарел улыбнулся своим мыслям.
— Конечно, никаких дудцов мы не ели. Я даже не знаю, что это такое. Отец обычно показывал при этом на что нибудь: на солонку или стакан молока — все равно на что. И смеялся до истерики.
Он усмехнулся себе под нос и потряс головой. Внезапно его фонарик снова погас.
— Проклятье! — тихо ругнулся он и сорвал с головы шлем. Под его руками фонарик на шлеме то вспыхивал, то опять гас.
— Пора, — сказал Эдвард, чей интерес к главной цели их плана — похищению — быстро увядал. — Действуем как договорились. Сейчас идем вверх до Пэтчен и посмотрим там, что и как.
Уильям выудил из кармана карту Пен Сне и сверился с вычерченной на ней синей линией, обозначающей их маршрут. Все двинулись вперед, отсчитывая про себя шаги, и через пять минут остановились под одним из люков, через который было решено произвести разведку.
— Как я выгляжу? — спросил Лазарел, отчищая рукавом опознавательный знак на груди своей защитно зеленой куртки. На значке было написано: «Южнокалифорнийская газовая компания». Сняв шлем, он передал его Эдварду.
— Я вылезу, посмотрю, как там снаружи, и просигналю вам — либо все чисто, либо есть опасность.
— Не нравится мне этот маскарад, — сказал Эдвард, — эти костюмы газовщиков. Одно дело надевать их, когда делаешь вид, что ищешь утечку газа, а другое, когда выскакиваешь из канализационного люка, как чертик из табакерки.
— Всем до лампочки, — заявил Лазарел, взмахивая рукой, чтобы показать, какова степень общей невнимательности. — Униформа — великое дело. И еще вот эта связка ключей на поясе. Дайте мне формуляр, и я перепишу весь мир.
Эдвард, так и не убежденный, пожал плечами. С полминуты они прислушивались к шелесту колес над головой и рыку автомобиля, проехавшего по Пэтчен. После уже ничего не было слышно, кроме криков детей, вероятно играющих в мяч. Общими усилиями крышку люка сдвинули, в колодец ворвался режущий глаза дневной свет, и Лазарел выбрался наружу. Люк снова закрылся, и Эдвард с Уильямом остались в темноте, подсвеченной показавшимися неожиданно тусклыми нашлемными фонарями.
Они немного постояли молча, дожидаясь сигнала от Лазарела. Темнота вокруг стала медленно рассеиваться. Внезапно Уильям пригнулся, направив свой фонарь куда то в глубь тоннеля. Потом указал рукой на потолок.
— Смотри, вон там.
Эдвард обернулся, но не увидел ничего.
— Вон там. В десяти ярдах отсюда.
Уильям бросился вперед. Эдвард шагнул следом, все еще не понимая, о чем речь. Уильям остановился — над его головой, почти в самом потолке широченной трубы тоннеля, находилась опускная дверь.
Уильям поднял руку и ухватился за ржавое кольцо ручку. Дверь легко подалась, опустилась, чуть не сбив Уильяма с ног, и превратилась в лесенку. Ковер, прикрывающий проход за дверью, скользнул вниз, провис и замер — Уильям пригнулся, решив, что кто то собирается напасть на него. Он осторожно протянул к ковру руку н чуть чуть его пошевелил, потом отбросил осторожность, поднялся по лесенке, откинул край ковра и заглянул в образовавшуюся дыру.
— То самое, — прошипел он через плечо.
— Что? — переспросил Эдвард.
Но Уильям уже не слушал его — протиснувшись в дыру, он откинул ковер еще дальше и исчез наверху. Эдвард медленно забрался по двери лесенке следом и обнаружил, что очутился в подвале, затхлом, сыром и пропахшем мокрой растительностью. Большую часть почти не освещенного помещения занимал кольцевой бассейн. Под одиноким медным бра с плафоном в форме тюльпана стояло единственное большое раскладное кресло.
Высовываясь наружу, профессор Лазарел ожидал увидеть несущуюся к нему на страшной скорости машину с побледневшим водителем за рулем, вот вот грозящую расплющить ему голову. Однако полуденная улица оказалась пустынной, только трое ребятишек гоняли палками взад вперед мяч, словно хоккейную шайбу. Пораженные чудом его появления среди улицы, ребятишки с криками бросились к Лазарелу. Профессор торопливо задвинул канализационный люк крышкой, чтобы поскорее прикрыть находящихся внизу товарищей. Лишняя реклама им была ни к чему.
— Привет, привет, привет, — обратился он к детям, не имея ни малейшего представления, каким образом продолжить разговор. Дети, которые всегда лишались в его присутствии дара речи, были для Лазарела загадкой. На мгновение он пожалел, что сразу же не взял более грозный тон и не прогнал малышей, но теперь было поздно что то менять. Один из детишек, вероятно мальчик, сильно ударил палкой по крышке люка, очевидно желая показать, что его намерения серьезны.
Лазарел, внезапно вспотев, погрозил пальцем, опасаясь, что внизу примут этот стук за некий сигнал.
— Никаких палок, — заявил он, понимая, что выглядит глупо, и надеясь только на то, что дети столь нежного возраста не станут вникать в смысл его указаний, а просто исполнят их буквально.
— А чевой то? — удивился мальчик и снова замахнулся. Два его товарища — страшно худой и почти лысый мальчик в майке с необъяснимой надписью «Встретимся в Пицца Италия» и девочка, лет двух трех, с туманными глазами — тоже обступили люк, воспринимая беспокойство профессора как какую то новую игру. Лазарел еще сильнее замахал на них руками, получил удар палкой по голени и несколько шагов тяжело гнался за припустившими бегом озорниками. Ребятишки остановились под грабом.
Лазарел угрожающе улыбнулся, но передумал, решив, что такие улыбки только раззадорят малолетних хулиганов, и вдруг вспомнил о вчерашнем человеке в майке, который искал их в доме Сквайрса, — их преследователь, не угомонившись, мог все еще рыскать по окрестностям, продолжая поиски.
Возможно, с утра этот человек ушел на работу. Но мог ведь и не уйти? Насколько хорошо он успел прошлой ночью разглядеть лицо Лазарела в полумраке жилища Сквайрса?
Мальчик в майке «Пицца Италия» размахнулся и палкой сильно послал мяч в сторону Лазарела — чтобы проверить стойкость противника или получить повод вернуться к люку. Лазарел подобрал мячик и бросил обратно.
— Там очень хрупкие приборы, — сказал он, направляясь к троице и уповая на то, что хрупкость приборов хоть как то их проймет. Старший из мальчиков вышел вперед и заслонил собой девочку, которая приготовилась разреветься.
— Старый жирдяй, — выкрикнул он, замахиваясь на Лазарела палкой.
Выглянув из за своего защитника, девчушка эхом повторила его тонкое наблюдение:
— Сталый жилдяй, — пискнула она.
Лазарел чувствовал, что пора уходить, в то же время понимая, что любой стук по люку может быть воспринят внизу как сигнал, тем более сейчас, когда уже прошло столько времени. Он достал из кармана и, улыбнувшись — по идиотски, как ему показалось, — протянул детям на ладони три десятицентовика. Не стоило ссориться. Черт с ними, пускай колотят по люку до посинения. Однако дети о таком уже слышали. Мальчик в загадочной майке испустил пронзительный вопль, развернулся и, умчавшись прочь, скрылся за дверью одного из соседних домов.
— Господи, — обессиленно простонал Лазарел. Его приняли за нового Пиньона, скрывающего свою страсть к детям под фальшивой униформой. Лазарел швырнул де сятицентовики на лужайку, повернулся и торопливо зашагал к дому Фростикоса, поправляя куртку газовщика. Перед тем как скрыться за кустами, он обернулся и увидел, как дети бросились к лужайке и принялись там драться из за монеток, точно дикие звери.
Насколько об этом можно было судить со стороны, в бунгало никого не было. Все жалюзи и на первом этаже и на втором были закрыты. Из дома не доносилось ни звука. Рядом с собой Лазарел увидел разбитое окно и газовый счетчик с недавно отремонтированной трубой.
Он наклонился над счетчиком и, делая вид, что осматривает его, незаметно оглянулся через плечо на улицу, откуда продолжали доноситься странный шум и звуки суматохи.
— Проклятые дети, — пробормотал Лазарел себе под нос и посмотрел в окно. Днем, при выключенном электричестве, внутри видно было еще меньше, чем вчера поздним вечером. Свет, просачивающийся сквозь грязное стекло, выхватывал из сумрака лишь маленькое серое пятно пола.
Лазарел прищурился, потом отдернул голову — внутри комнаты ему почудилось какое то движение. Это Пич, сказал он себе, затаив дыхание. Значит, его все таки не увезли!  С улицы позади него неслись громкие голоса, что то кричали дети, но профессор уже не обращал на них внимания. Привстав на цыпочки и прижавшись лицом к стеклу, чтобы лучше видеть, он снова принялся всматриваться внутрь. Внезапно в трех дюймах от его лица, прямо напротив окна, появилось и уставилось на него другое лицо, с невероятно скошенными глазами, с ворочающимся во рту языком, со слепящим светом, неожиданно брызнувшим из лба.
Лазарел вскрикнул, отпрянул, повалился в кусты и забился в них, пытаясь выбраться. За подвальным окном кто то глухо засмеялся. Оконная рама с выбитым стеклом поднялась, в проеме появился с трудом сдерживающий хохот Уильям Гастингс — его лицо кривилось от смеха.
— Чтоб тебя! — всхлипнул Лазарел. — Сердце чуть не лопнуло! Я чуть на месте не помер! Я… — начал он, но тут же умолк, заметив внутри не только Уильяма, но и Эдварда, и начал подниматься на ноги.
Позади с улицы донесся посвист. Затем громкий крик.
— Он здесь прячется! — выкрикнул мужской голос.
— Господи! — охнул Лазарел, до которого внезапно дошел смысл уличной суеты. — Ведь это они за мной!
Он без промедления сунулся головой и плечами в окно. Проем был очень узкий — пролезал профессор с трудом. Эдвард бросился на подмогу, вместе с Уильямом схватил профессора за руки и принялся тащить его, извивающегося как змея, внутрь. Уильям снова прыснул.
— Скорее, черт возьми! — в ярости заорал Лазарел. — Меня за ногу схватили!
С этими словами он пробкой влетел в комнату, сбил с ног Эдварда и растянулся на полу вместе с ним. Уильям мгновенно опустил окно и, защелкнув задвижку, показал нос беснующимся за окном незнакомцам, один из которых в сердцах хватил отнятым у Лазарела ботинком как дубинкой по второму, целому стеклу и разбил его вдребезги.
Уильям испустил победный клич и следом за товарищами бросился к опускной двери, ведущей в подземелье. Через мгновение подвал опустел. Уильям потащил было ковер с восточным узором обратно, прикрыть дверь, но, сообразив, что все равно никого не обманет, бросил это занятие и захлопнул за собой дверь люка. Спотыкаясь, без одного ботинка, запыхавшийся Лазарел поспешно водружал на голову шлем.
— Они едва не схватили меня, — пожаловался он.
— Да, — отозвался Эдвард. — Бежим. Они будут здесь через минуту.
Но он ошибся — погоня появилась гораздо раньше. Не успел он закрыть рот, как сверху донесся скрежет отодвигаемой крышки канализационного люка. Преследователи не полезли в подвал — они воспользовались более простым и очевидным способом проникновения. Внутрь тоннеля ворвалась колонна солнечного света, и в золотом ореоле появилась человеческая голова. Уильям, имеющий опыт гонок по канализационным подземельям, уже бежал по проходу, криками призывая своих соратников следовать за собой. Преимущество пока оставалось на их стороне. Преследователям еще предстояло отыскать себе фонари. Кто рискнет гоняться в непроглядном мраке за представляющими неизвестно какую опасность лихачами? Но если они все таки решатся… Уильям задумался.
Им предстояло пробежать три четверти мили по тоннелю без разветвлений и перекрестков. Улизнуть от погони они не смогут — они должны будут просто оторваться от преследователей. Горемыка Лазарел в одном ботинке вряд ли продержится долго — он сдаст уже через сто ярдов, а о целой миле и говорить нечего. О рукопашной не стоило и думать — глупее развязки не придумаешь, если, конечно, они не хотят сдать Пиньону все козыри, не хотят, чтобы он добрался до центра Земли. В таком случае о его триумфе они узнают уже за решеткой. Уильям услышал, как Лазарел с трудом глотает воздух. Он остановился и оглянулся.
Под проемом люка, залитый светом, стоял и смотрел им вслед солнечный великан. Отважный сосед Фростикоса, вероятно, ждал, чтобы доставили фонарь. Или ружье. Уильям снова пустился бежать. С каждым ярдом их шансы на спасение возрастали. Только бы успеть добраться до лабиринта под Брэнд.
Эдвард без конца понукал Лазарела, но тот медленно отставал. Если заставлять его бежать без передышки, он скоро свалится как загнанная лошадь — профессору не уйти, Уильям снова остановился. Лазарел немедленно сделал то же самое, благодарно отдуваясь, согнулся пополам и уперся руками в колени, шумно вдыхая и выдыхая воздух, как паровая машина.
— Я пойду назад, — сказал Уильям, — и собью их со следа. Попробую их напугать.
Эдвард замотал головой.
— Я решил. Вы бегите дальше. Если они схватят меня, то я просто спятивший псих, которому нравится изводить своего врача.
Эдвард пытался возражать.
— Нет времени, — прервал его Уильям, оглядываясь на люк. Еще один дюжий сосед доктора спускался по скобам вниз. Уильям побежал обратно, ломая голову над тем, что сейчас предпринять. Человек, первым спустившийся за ним в тоннель, что то предостерегающе выкрикнул, очевидно решив, что убегающие перешли в нападение. Второй преследователь взлетел вверх по скобам как ужаленный, после чего первый с нечленораздельными криками тоже бросился к лестнице. Уильям усмехнулся.
— Сейчас вы у меня узнаете, почем фунт лиха! — закричал он, вскидывая для пущего устрашения кулаки над головой. Воспрянув духом, он завыл как сто чертей, в конце перейдя на хохот. Эти сосунки решили с ним потягаться? Уильям сам себе удивлялся. Лет в тринадцать он был не в пример осторожнее. Но после вчерашней схватки, этого крещения огнем, все изменилось — он стал другим. Теперь он нашел свою естественную среду обитания, свою нишу. Да пусть хоть вся их проклятая улица лезет сюда вниз. Он встретится с ними лицом к лицу! В отверстии люка появилась голова и уставилась на него Уильям сделал несколько прыжков, чтобы продемонстрировать свой боевой дух, срочно пытаясь выдумать подходящую фразу для нового угрожающего клича. Ему удалось вспомнить только строчку из Ашблесса: «Легла мне на ресницу тяжелая как дом крупица снега». Испугать этим находящихся наверху он не мог, но вот озадачить — запросто. Крикни он такое, так и сам, наверное, призадумался бы.
Уильям оглянулся через плечо. Фигурки Эдварда и Лазарела были едва различимы в отдалении. Теперь они в безопасности. В люк снова просунулась голова, и Уильям рявкнул. После чего погасил свой фонарик и со всех ног припустился в темноту, понимая, что тот, кто следил за ним, ни за что не решится гоняться по непроглядным тоннелям за орущим безумцем, внезапно выскакивающим на свет божий из своей подуличной вечно ночной страны, безрассудным и смертельно опасным. И будет прав. Голова в дыре люка исчезла, и крышку надвинули на место почти до конца, оставив узкий, ярко светящийся полумесяц.
Почти сожалея, что до кулаков дело так и не дошло, Уильям мчался за едва заметными впереди фигурками своих спутников, удивляясь тому, что успел за последние тридцать часов вступить в трения с таким количеством людей, вероятно совершенно невинных. Бог знает, чем Лазарел сумел так разъярить их. Может быть, пересказал одну из шуток своего отца?
Когда они открыли наконец железную дверь, выбрались втроем, измученные и несолоно хлебавши, на берег реки Лос Анджелес и двинулись через прибрежные кусты и камни к дыре в заборе поблизости от Лос Фелис, уже вечерело. Оставшийся без ботинка профессор Лазарел шел как ист индский танцовщик и всю дорогу до машины ругался, а упав на заднее сиденье, еще на полпути к дому задремал без сил.
Среди ночи Уильям проснулся от раздирающего горло сухого крика — его глаза уже были широко раскрыты. Машинально махнув рукой и скинув одеяло на пол, он уставился на свои ноги — несколько секунд он был убежден в том, что по его голени ползет огромный, величиной с тарелку, жук, тонкими усиками ощупывая нежную кожу между пальцами стоп. Ему не хватало воздуха. Сердце стучало как мотор. Жука не было. Естественно — здесь нет никаких жуков. Таких жуков вообще не бывает — по крайней мере в цивилизованных странах.
В голову полезли обрывки сна. Уильям находился в книжной лавочке (одно из нескольких обязательных слагаемых страны его сновидений), где управлялся все тот же нахмуренный хозяин продавец, неприятный высохший человек с темными нечесаными волосами и подозрительными глазами — возможно, продавцу, казалось, что Уильям хочет украсть книгу или грубо раскрыть ее и повредить переплет, или же он просто не считал его подходящим для своего заведения клиентом. Возможно также, что, глядя на Уильяма, хозяин лавочки вяло, как это обычно бывает в снах, размышлял о том, за какие провинности на его голову свалилось такое наказание — воплощаться одну тяжкую ночь за другой и снова и снова следить за порядком в случайных пыльных и лишь частично оформленных безликих магазинчиках, где всякий раз с точностью часового механизма появлялся один и тот же посетитель в твидовом пиджаке, тоже продукт игры сонного воображения, который сразу же принимался перебирать книгу за книгой, отвергая их по очереди то из за названия, то из за цены, а в заключение неожиданно пытался примерить на себя один из томиков, словно пару брюк. Так бывало всегда, Уильям хорошо это помнил. Все его сны о книжных лавочках неизменно заканчивались одним. Он каждый раз пытался, призвав на помощь особые законы физики снов, натянуть на себя книгу, не снимая ботинок. И книжки приходились ему как раз впору, это он тоже хорошо помнил. Да и цена не казалась чрезмерной. Однако что то не так бывало с книгами, какими то странными казались ему его брюки. Что то ужасное виделось ему в них. На одной из первых страниц он замечал набросанный быстрыми штрихами портрет человека, мужчины — масса коротких извивающихся линий, словно колышущиеся стебли изящной водоросли, складывались в неподвижное и холодное лицо, совершенно невозмутимое и смахивающее на морду рептилии. Кто это был?
Уильям присел на край кровати, приопустил веки. У него не хватило духу закрыть глаза полностью, он боялся чьего то появления; создание тьмы, которое скользило, невидимое, под темным мрамором хаоса и мрака, дожидалось того часа, когда, наконец открывшись, древняя дверь даст ему возможность промчаться сквозь сумрачный проход и впиться в горло своей жертвы. Но он узнал это лицо. Кружась перед его глазами, обрывки и осколки тающего сна сложились в узнаваемую мозаику. Темные линии на мгновение перестали трепетать и извиваться и замерли, образовав сначала голенастый абрис жука, а потом лицо доктора Игнасио Нарбондо, повисшее на исподе век Уильяма, словно темный контур освещенного вспышкой молнии окна, подобно парящей поддельной голове Великого и Ужасного Волшебника Оз. Лицо начало бледнеть и меняться, темные линии превратились в серые цвета осеннего океана, а после — в белые, оттенка рыбьей кожи или грязного снега, останки, и на долю секунды, прежде чем мигнуть и раствориться в небытии, перед ним колыхнулся образ Иларио Фростикоса, как обычно спокойного, с едва заметным следом легкой издевательской усмешки в жестких уголках рта.
Уильям вздрогнул. Пригладил трясущимися руками волосы. В комнате было невыносимо холодно. Он поспешно завернулся в одеяло и закурил трубку. Собственные голые ноги представлялись ему вылепленными из белой, влажной глины, а икры — совсем бестелесными. Он не мог представить себе, каким образом такие ноги могли выдерживать вес его тела.
Чтобы проверить ноги, Уильям неуверенно встал. Пальцы были огромными, на короткое время они показались Уильяму состоящими из невероятно большого количества суставов. Он начал пересчитывать эти суставы, потом опомнился и потряс головой с короткими бесполезными кустиками волос. Пальцы, конечно же, одно из самых уродливых порождений природы — как уши и носы. Те непременно стараются обратить на себя внимание, и считается, что человеческое достоинство и внешний вид в большой степени зависят от них.
Неожиданно он понял, что может написать об этом небольшой рассказ. Рассказ о поэте, которого время от времени посещают всепоглощающие и плодотворные приливы вдохновения. Однако каждый из них, подобно наркотику, оставляет после себя особый неприятный побочный эффект. Приступы вдохновения ужасно раздувают самомнение поэта, делают его совершенно бесстыдным. Он превращается в самодовольного шута. И в один прекрасный вечер, проносясь на гребне очередного вала сквозь новые витиеватые вирши, внезапно замечает свое отражение в темном оконном стекле или в блестящей поверхности подноса или соусника — и потрясение понимает, что видит перед собой морду обезьяны.
Уильям принялся нащупывать линованную бумагу и ручку, дожидаясь первых капель того, что потом станет водопадом слов. Поздний час придавал особую серьезность его стараниям. Он редко испытывал такой подъем — так ясно и отчетливо видел вещи. Однако ничего не произошло. Он набросал первый абзац, потом все перечеркнул. Сплошная глупость. Начал писать снова, остановился, снова раскурил трубку, резко поднялся и рассмотрел себя в стоящем на комоде маленьком зеркале в рамке. Испытав огромное облегчение, он положил бумагу и ручку на тумбочку у кровати, пообещав себе при трезвом свете утра вернуться к начатому. Накинув на плечи одеяло и зажав в зубах трубку, он вышел в темную прихожую. Проходя мимо комнаты Эдварда, он услышал, как тот тихо ворочается в кровати. Толкнув приоткрытую дверь комнаты Джима, Уильям неслышно ступил внутрь, придерживая одеяло у шеи.
Его сын спал, лежа щекой на подушке и приоткрыв рот. Уильям позавидовал снам сына, которые, судя по выражению лица мальчика, имели мало общего с кошмарами. Уильям давно уже подозревал, что души детей куда созвучнее капризам и чудесам Творения, чем души родителей, что годы, словно щелок, выедают и заставляют выцветать те переживания, к которым в детстве относишься серьезно, а с возрастом — безразлично, а то и просто забываешь.
Тихий ночной воздух, проникающий в отворенное окно, был напоен душистой прохладой, лишь слабо давая ноздрям знать о близости тумана, бетона и жухлой поздней зимней травы. Уильям вдохнул этот аромат полной грудью, стараясь насытиться им скорее, чем тот исчезнет, упиваясь и смакуя. Но прежде чем он успел завершить вдох, все ушло, запах иссяк и пустой обыденный воздух заполнил комнату. Однако Джим, Уильям был уверен в этом, по прежнему плыл сквозь благоухание ночного ветра, за которым ему пока еще, по счастью, не приходилось гнаться, как за последним вечерним поездом, уходящим от пустого перрона. Только на прошлой неделе Уильям прочитал, что в небе не так много видимых глазом звезд, как принято думать, что их легко пересчитать — эти брызги, которыми чья то рука окропила небо из далей бесконечности в чудесные незапамятные времена. Сколько лет, подумал Уильям, было тому астроному, который сказал такое? Число звезд на небесах уменьшается с каждым годом, прожитым их наблюдателем.
Его трубка почти потухла — он забыл о ней. Уильям принялся сильно втягивать воздух сквозь мундштук и выпускать дым, пока табак в трубке не заалел в темноте, словно маленький бакен. Облако серого дыма поднялось к потолку. Ночной ветерок принялся играть с легкими занавесками, наполнил их на мгновение, потом быстро ускользнул — занавески упали. Джим завозился и заворочался в постели и снова устроился на подушке.
На старом дубовом комоде, потемневшем от времени, была разбросана всякая мелочь — кое для каких вещей это было вполне законное место. Мелкие монеты, перочинный нож, скомканный носовой платок, разорванный театральный билет — и словно бы принадлежности волшебника: радуга подводных садиков в закупоренной банке; несколько блеклых аквариумных замков; согнутый деревянный пират, словно спрыгнувший со страниц иллюстрированного издания «Острова сокровищ»; китайский бумажный фонарик, на каждой стенке которого выписана изящная цветущая яблоневая ветвь, и пригоршня бутылочных крышечек, выложенных в аккуратный круг.
Уильям подошел к комоду, решив поближе взглянуть на крышечки. Он знал, откуда они взялись, мог представить себе всю их странную одиссею, начавшуюся в Гриффит парке много лет назад. Среди этих крышечек была одна, которую он потерял два месяца назад во время закончившегося столь бесславно сражения с соседским садовым шлангом.
Уильям взял эту крышечку в руки и перевернул. Ее пробковая прокладка тоже была найдена в траве и тщательно вставлена внутрь, на место. Крышечка в ладони казалась теплой, почти живой, словно только недавно кто то держал ее в руке. Он крепко стиснул крышечку в кулаке, представив ее маленьким круглым глазком, сквозь который, словно в перевернутой подзорной трубе, можно было увидеть залитый солнцем сад, крохотные деревья и кусты, все.
За его спиной скрипнула кровать. Уильям обернулся и увидел Джима, который, приподнявшись на локте, сонно тер глаза. Уильям улыбнулся, не зная о чем говорить. Чтобы заполнить паузу, он затянулся, но трубка давно погасла. Тогда он вынул трубку изо рта, поднял бровь и пожал плечами.
— Ты их тоже хранишь?
Джим кивнул, усаживаясь под одеялом.
— Я носил одну крышечку на куртке, но она отвалилась, и я ее потерял. Поэтому я держу их теперь на комоде.
— Мудрое решение, — ответил отец. — Я потерял их столько, что и подумать страшно. Иногда я думаю, что, возможно, было бы лучше, если бы я потерял их все до одной.
Джим покачал головой. Он был уверен, что стоит хранить крышечки — по крайней мере пока он не собирался их выбрасывать, но этого не сказал. Внезапно он почувствовал, что вообще не может больше говорить.
— Ты прав, — ответил отец. Он играл с крышечками на комоде, выстраивая из них разные фигуры, смешивал и выстраивал снова. — Думаю, что я тоже положу свои на свой комод. Там то уж они не потеряются, верно?
— Можешь забрать обратно ту, которую ты потерял, — сказал Джим, обнаружив, что речь вернулась к нему. — Я сохранил ее для тебя.
— Правда? У меня есть другое предложение. Предлагаю обмен. Вместо «Нехи Орандж» я возьму виноградный «Краш». Буду носить ее в кармане. Вроде талисмана на счастье. Идет?
— По рукам, — ответил Джим.
Уильям взял зеленую крышечку с комода и сжал в кулаке так крепко, что края врезались ему в ладонь. Внезапно он ощутил на своем лице дуновение ночного ветра, запах прохлады и влаги омыл комнату.
— Пора спать, — сказал он, запахивая одеяло плотнее и направляясь к двери. — Увидимся утром?
— Ага.
Джим проследил, как за отцом закрылась дверь, гадая, чувствует ли тот приближение древней воображаемой стены. Потом встал и, откинув занавеску, выглянул в ночь. Откуда то издалека еле слышно доносились звуки уличного движения. Одинокий сверчок наполнял двор своей негромкой стрекотней, а человечек с Луны все смотрел бдительным оком сквозь подсвеченные облака вниз, на спящую Землю.
^ КНИГА ТРЕТЬЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ ЗЕМЛИ
Нас носит по великому и грозному морю в худой скорлупке; как поется в старых моряцких балладах — мы уже слышали пение сирен и знаем, что нам никогда не суждено снова ступить на сушу. И стар и млад, все мы знаем — это наш последний поход и погибель близка. Эй, если остался у кого табачок, Христа ради, пустите по кругу — давай, брат, закурим напоследок.
^ Роберт Льюис Стивенсон. Юноши и ворчливые старики
Пролог
Уильям Ашблесс сидел в лодке, укрывшись в зарослях ивняка, побегами которого обильно поросло илистое дно озера Виндермеер, полноводного после весенних дождей. Отдаленные склоны холмов казались неестественно зелеными — в зелень бледного изумруда вторгались лишь гребни скал, вырванных из земных недр в стародавние времена, которые теперь медленно и недоуменно погружались обратно, утопая в высокой траве.

Ни ветерка кругом. Озеро застыло, ровное и гладкое, словно зеркало, в его водах вокруг ивовых кущей отражаются силуэты могучих облаков, синевато серых на фоне низкого неба. В воздухе пахнет близким дождем. Овцы на склонах холмов, кудлатые и пугливые, задумчиво жуют, озираясь по сторонам, словно ожидая чего то. Каждые несколько минут то одна, то другая овца срывается с места и стрелой проносится вперед на несколько ярдов, как будто напуганная призраком, что то шепнувшим ей на ухо, а потом при виде спокойно жующих товарок резко останавливается. «Тоже чуют дождь», — подумал Ашблесс. Запахнув плотнее куртку, он накинул на голову капюшон, прикрыв свои роскошные седины. Откуда то из тенистых глубин озера лениво всплыла огромная рыба и на секунду замерла в дюйме от поверхности, будто рассматривая затягивающееся тучами небо, потом так же неторопливо скрылась в пучине. На носу лодки у Ашблесса тоже лежала рыба — странная и мертвая.
Впечатление было такое, словно эту рыбу, древнюю, похожую на снабженную несколькими рядами зубов торпеду, с хвостом, подобным оперению стрелы, и плавниками лапами, быстро подняли к свету из невообразимых глубин и ее разорвало изнутри. По мнению Ашблесса, это был ганоид. Его познания в палеонтологии были не столь обширны, как хотелось бы, но все таки достаточны, чтобы строить предположения о путях появления подобного существа в водах озера Виндермеер. Возможно, эта рыба просто решила попутешествовать, как и он сам.
Ашблесс поднял бинокль и осмотрел берег недалеко от того места, где прятался. По вымощенной булыжником дорожке к лодочному сараю шел, засунув руки в карманы, Бэзил Пич. Отперев дверь, Пич скрылся внутри, потом появился снова с сетью на длинных рукоятках и, очевидно преследуя какую то цель, спустился к берегу. Позади домика высились каменные холодные стены Пич Холла. Там и сям в щелях между огромными тесаными камнями рос коричневый и зеленый мох, а большую часть западной стены замка скрывали заросли плюща, пока еще лишенного листвы, но очень густо разросшегося и переплетенного. Стены замка опоясывал широкий ров с чащобами хвоща и папоротника орляка по берегам. Точно в центре стены, чуть выше стоячей воды во рву, находились арочные ворота из древнего потемневшего дуба — единственное, что оставалось свободным от вьющегося растения. Некоторое время назад Ашблесс с любопытством наблюдал за тем, как эти ворота ненадолго открылись. На заре, вскоре после того как он занял свой пост под ветвями ив, половинка ворот со скрипом подалась внутрь, и из образовавшейся щели выглянуло нечто, плохо различимая тень на плохо освещенном фоне — опирающийся на трость сгорбленный силуэт с жабьей головой под капюшоном широкого плаща.
Бэзил Пич закинул сеть в заросли прибрежной травы, с усилием провел и поднял улов — улов давно умерший. Что это было, Ашблесс рассмотреть не мог. С тех пор как он последний раз видел Пича на реке Риу Жари, перед его исчезновением, прошло много лет, а с тех пор как он последний раз ходил на лодке по озеру Виндермеер — и того больше. Здесь мало что изменилось. Возможно, Пич стал немного больше сутулиться. Его лицо растянулось, глаза стали крупнее, их взгляд сделался более неподвижным. Кожа Бэзила — так, по крайней мере, казалось на расстоянии — стала странно пятнистой, но вполне возможно, что виной тому были тени скользящих по небу облаков. Пич рассмотрел содержимое своей сети, вскарабкался обратно к лодочному сараю, открыл дверь, просунул внутрь сеть и вытряхнул улов.
Ашблесс попытался представить себе всю череду странных изменений, сквозь которые день за днем проходил Бэзил Пич, череду, подобную той, которую уже претерпели его отец и дед и, может быть — кто знает? — все бесчисленные Пичи до него, становясь в сырости и тиши уходящих лет все меньше похожими на людей, а больше на жаб или тритонов, пока не наступал день, когда, заслышав бесшумный глас подводных труб и влекомые тоской по тенистым кущам подводных садов, они выходили за дубовые ворота, чтобы никогда больше не ступать на сушу. Подобной судьбе можно бы позавидовать, подумал Ашблесс, не будь она столь мокрой.
Джон Пиньон, как видел Ашблесс, не понимал Бэзила Пича и тем более Гила. И тот и другой были выше его понимания. Пиньон алкал научной славы — далее этого он ничего не видел и видеть не хотел; в сущности он был почти невинен. Гил Пич был для него всего лишь средством достижения цели. Какие цели преследовал Иларио Фростикос? Его стремления не были целиком связаны с деньгами; от него веяло духом упадка, разложения и, как от его деда Игнасио Нарбондо, извращенности. А что он сам? Что нужно ему? Чего он жаждет — литературной славы? Поклонников? Бессмертия? Поэт удивился своим мыслям. Его цели были гораздо более далеко идущими. За многие годы он научился следовать им неотступно. Но отстоят ли его цели хоть на сколько то от тщеты и сует мира?
Действия Эдварда Сент Ивса и Уильяма Гастингса были продиктованы иными мотивами. То, что руководило действиями Уильяма, человеческому разуму постичь было не дано. Эдвард время от времени пускался в погоню за радугой, разыскивал падающие звезды, несомненно уверенный в близости какого то огромного чуда, пока что скрытого от глаз, скажем, волнами прилива или густым покровом низких стремительных облаков. По большей части Сент Ивс был наивен, но Ашблессу он нравился. Не будь в этой компании Лазарела с его глупыми шутками, он наверняка предпочел бы Фростикосу с Пиньоном Уильяма и Эдварда. Пиньон был напыщенным глупцом. Но за Пиньоном стоял его механический крот, в то время как у Уильяма и Эдварда не было ничего, кроме их несчастной смехотворной батисферы. Альтернативой был Бэзил Пич.
Ашблесс вздрогнул, клюнув носом. Бэзил Пич уже вернулся в замок, все вокруг замерло, и ничто не нарушало тишину, кроме редкого щебета случайных птиц и блеяния овец на холмах в отдалении. Разглядывая тянущиеся по небу облака, Ашблесс принялся тихо мурлыкать себе под нос песенку без слов. Располагая всем безграничным временем мира, он дожидался чего то — сам не зная чего.
Замолчал он тогда, когда ворота в западной стене дома снова отворились внутрь. В проеме ворот в свете тусклого фонаря вновь появилось существо с головой под капюшоном и с клюкой. Прислонив палку к стеблям плюща на стене, создание скинуло плащ и, соскользнув в канал, скрылось в его зеленых водах. Присматриваясь к темной воде, Ашблесс принялся грести к устью канала. Внизу в глубине он различал длинные колеблющиеся полосы водяных растений да верхушки обманчиво далеких на мельчинке острых скальных выступов, порой мелькающих среди темной зелени вод и снова обрывающихся в глубину. Поэт прищурил глаза, словно человек, силящийся разглядеть что то в темной комнате, но глубокая вода оставалась, или по крайней мере казалась, непроглядной, покуда от зева канала к просторам озера мимо него внизу не проплыло неспешно сгущающейся тенью существо величиной с человека, держа курс к неведомым подводным далям; оно медленно погружалось и растворилось, наконец, где то в чернильной глубине, почти под лодкой.
Ашблесс достал из внутреннего кармана куртки заветную фляжку, отвинтил крышку и вылил несколько капель янтарной жидкости в воду. «Только что мы были ближе друг к другу, чем когда либо, сударь, — сказал себе поэт, — так почему бы не выпить вместе?» Глотнув сам, он закрыл фляжку и спрятал ее в карман. Снова взявшись за весла, он быстро подплыл к причалу, где выбрался из лодки и привязал ее. Поднимаясь по берегу к Пич Холлу, Ашблесс заглянул по пути в забранные частым переплетом окна лодочного сарая.
Из щелей между сосновыми досками исходило ужасное зловоние, запах гниющей плоти, близкий родственник аромату, которым разлагающийся водяной человек наполнял воздух острова Каталина. Затаив дыхание, поэт растворил скрипучую дверь и ступил внутрь. У противоположной стены на стойках висели четыре весельные лодки. У самой двери на досках пола были свалены грудой сломанные весла и ржавые уключины, ставшие прибежищем пауков и мышей. Впритык к ним высилась куча разлагающейся падали, запорошенная сверху пудрой негашеной извести. На самом верху окоченевшим карикатурным дозорным торчало раздувшееся мертвое существо, выловленное Бэзилом из осоки час назад: зубастый рыбообразный монстр, относящийся, по мнению Ашблесса, к юрскому периоду. Почувствовав, что легкие его вот вот разорвутся, поэт поспешно вышел из лодочного сарая на свежий воздух, предоставив падали догнивать в тишине и покое.
Увидев, как Бэзил Пич очищает от мертвечины заросли прибрежной травы, и не особенно удивляясь появлению таких существ на берегу озера, Ашблесс догадывался об их происхождении. Странные мертвые полурыбы полузвери всплывали только близ Пич Холла, и было понятно почему — здесь, возможно непосредственно под устьем заросшего травой канала, находился вход в глубоководный тоннель, соединяющий озеро Виндермеер с загадочными подземными океанами Пеллюсидара — тайная тропа, которой пользовалось не одно поколение Пичей, вероятно, стражей этого выхода на поверхность.
Ореол таинственности, окружающий хозяина этой земли, был настолько силен, что появление в окрестностях его жилища нескольких мертвых доисторических животных мало кого могло удивить.
К замку от причала под сводами сомкнувшихся кронами лип тянулась мощеная дорожка. Из тени под кустом выбежал ежик и остановился, вопросительно уставившись на Ашблесса, словно ожидая, что тот положит его в карман и отнесет в дом. Поэт почтительно приветствовал колючего, но брать в руки отказался. Откуда то спереди, из за высокой стены самшитовой живой изгороди лабиринта, до него доносился гул приглушенных голосов. Ашблесс остановился посовещаться со своей флягой, потом свернул в проход в живой изгороди и зашагал вперед по крайнему прямому коридору лабиринта. Свернув раз направо и раз налево, он уперся в тупик. Возвратившись по своим следам, поэт предпринял новую попытку. Звуки голосов сделались громче — теперь стало ясно, что разговаривают двое, а плеск воды иногда перебивает их. Ашблесс повернул за угол и вместо очередного образованного непролазной изгородью коридора увидел перед собой широкую лужайку, в центре которой в незапамятные времена был устроен просторный круглый бассейн. При появлении поэта голова и плечи существа, стоящего около каменного борта бассейна — Ашблесс не усомнился в том, что именно его он видел около ворот замка, а потом плывущим в канале, — с плеском метнулась в глубину: это был Кардиган Пич, отец Бэзила. Поэт и глазом не успел моргнуть, как вода уже успокоилась.
Удивленно сощурившись при виде приближающегося пришельца, без тени улыбки на лице, Бэзил поднялся и протянул ему руку.

2754967617331787.html
2755050115284655.html
2755198317218295.html
2755257434816066.html
2755351434458943.html